Мысли одного вечера о том, как бывает...

Я долго смотрю в окно. Я думаю, что смогу когда-нибудь рассказать об этом дне, столь не примечательном и столь обычном, смогу ли что-нибудь рассказать о нём вообще? Имеет он смысл или нет. Интересен он кому-нибудь или нет. Интересен ли он хотя бы мне. Стоит ли об этом думать, и если не стоит, тогда зачем я об этом думаю.
Тем временем за окном падает мягкий снег – первый в этом году, который ляжет теперь надолго. Он принесёт с собой мороз, который будет щипать мой нос и заставит краснеть мои щеки. Я, уже успевшая забыть, что такое зима и как режет глаза от белого снега, лежу на мягком синем диване и посматриваю в окно под Сестёр Берри. Такой снег – это всегда радость, это всегда красиво, это всегда напоминает что-то хорошее… толи новогодний праздник в детстве с вкусными конфетами, которые сами по себе оказываются на столе, ёлку, которую так интересно украшать с папой, толи прогулку, от которой осталась приятная память… в общем, такой снег – это всегда чувство ностальгии и спокойствия, уюта и едва заметной бессознательной улыбки. Такой снег – это повод бесцельно стоять у окна с кружкой чая, и слышать, как кто-то, подкрадываясь сзади, говорит: «Красиво, да?», и тогда в ответ можно найти повод мурчать себе под нос: «угумммм…»
Я, лёжа на своём синем диване и посматривая в окно под Сестёр Берри, вспоминаю об этом, и подхожу к окну. Кто-то очень близкий отрывается от своих мыслей и подкрадывается ко мне сзади. Кто-то близкий говорит: «Красиво, да?». И я, задумчиво кивая головой, мурчу себе под нос: «угуммммм…» И кто-то близкий обнимает меня, укутывая мою спину в своё тепло, и слегка покачивает. Так мы смотрим в окно. Вот что такое этот снег. По крайней мере, в лучшем его проявлении.
В это же самое время пёс Санька стоит по запястья в снегу, поджав правую переднюю лапу, и тихонько поскуливает. Это его первая зима, и он совсем её не ожидал. Что-то белое уже падало ему в пасть какое-то время назад, ему даже показалось это забавным и приятным на вкус. Но теперь ему не до забав. Когда ты чувствуешь себя потерянным, становится трудно думать о хорошем. Санька стоит недалеко от помойки, окрашенной в зелёный цвет, и его уши уже совсем мокрые. Санькино нутро дрожит, заставляя тело напрягаться. Вот так, с мокрыми ушами и дрожа всем собой, стоя на трёх собачьих лапах под фонарём недалеко от зелёной помойки, Санька проводит часть своей короткой собачей жизни. Он решает, что же теперь. Он вертит головой и не может понять, что не так. Пожалуй, его смущает одинаковость всего вокруг – везде пусто и бело. Куда-то делись двуногие опасные человеческие псы, надрессированные шнырять туда-сюда в одно и тоже время, железные холодные существа застыли под этим чем-то белым, уже долгие четыре часа мочившим Саньке уши. Наверно, все спрятались, думает Санька, и тут же понимает, что и ему надо спрятаться. Первое, что приходит в мокрую Санькину голову, это одна из тех дверей, в которые заходят двуногие и некоторые его образа псы. Он много раз представлял, что там, за этими дверями. Ему виделось маленькое полутёмное помещение с множеством тёплых труб и разных тряпок, похожее на то, в котором он был когда-то, только там были в основном его образа псы, и только несколько двуногих, источавших такой запах, что Саньку поташнивало, пока он не привык. Но тот дом не был похож ни на один из этих. Ему виделось, что за дверью этого дома с трубами и тряпками, лежат двуногие, прижавшись друг к другу спинами. Ему виделось, что там же есть еда, запах которой иногда, будто посмеиваясь над ним, псом, потягивается из здания.
Санька перестаёт скулить и, больше ни о чем не думая, мчится к двери, за которой он никогда в своей жизни не бывал. Через двадцать быстрых собачьих шагов Санька утыкается носом в заветную металлическую дверь и замирает. Он, не моргая, смотрит в металл двери, по-прежнему поджимая правую переднюю лапу. Санькин нос чует запахи еды – такой разной и такой манящей. Санька сглатывает большую порцию слюны, и в животе тут же что-то громко булькает. Санька слышит шаги, что вызывает в нём огромную собачью радость. Он не знает, что такое чувство можно назвать надеждой. Он просто чувствует что-то, что заставляет его отпрыгнуть от двери и быстро засеменить на месте, виляя мокрым хвостом и поскуливая. Саньке не терпеться. Он уверен – это его звёздный час, и сейчас он будет лежать в теплых тряпках, чавкая вкусным куском свинины, запах которой он предпочтительно выделил из всех доносившихся из-за щели металлической двери. Спускающиеся шаги… Санька тихонько скулит. Приближающиеся шаги... Санька скулит громче. Пищащий звук, означающий, что дверь сейчас откроется...Санькины зрачки расширяются, а сердце будто замирает. Дверь открывается... Санька не двигается. Показывается ботинок такой же большой лапы, что дала под Санькин тощий зад, когда было ещё тепло, но Санька не хочет помнить плохое, Санькино сердце лопается от нетерпения и надежды, ведь уже вышел двуногий и смотрит на него. Санька радостно скулит и виляет хвостом. Санька порывается в ещё не закрывшуюся дверь. Санька даже не замечает, как чьи-то лапы тянут его за бёдра. Он понимает, что его не пустили, только когда от резкого рывка он оказывается дальше от двери. Санька не понимает, зачем, но его зубы уже погрузились в незнакомую мякоть лап того двуногого, чьи ботинки недавно были поводом для такого большого собачьего счастья. Санька не понимает, как и откуда, но тот самый первый большой ботинок приносит его, Санькиному пустому животу, острую неожиданную боль. Санька не понимает как, но он оказывается на свой спине, и тут же зачем-то встаёт. Санька слышит собственный визг, а потом глухое рычание. Санька успевает заметить, как тот же ботинок летит в его челюсть и приносит ещё один приступ боли. Санькина голова слегка кружится, и с прикушенного языка текут слюни. Санька не знает, но сейчас он ощущает желание заплакать. Поэтому он стоит на разъехавшихся лапах, его мокрые хвост и уши опущены и выглядят облезлыми. Санькина кружащаяся голова повисла, будто на нитке. Санька скулит и вообще ни о чем не думает, он просто ощущает смесь каких-то частых для него нехороших чувств, только теперь и ещё что-то. Он не знает, но это что-то называется обидой и разочарованием. Санька впервые плачет. Санька не замечает, как и почему и как давно, но он лежит на помойке, окрашенной в зелёный цвет, и лижет свой бок. Над ним зелёная крыша помойки, под ним – картонная часть коробки.
Раиса Сергеевна, уважаемый директор школы и любимица всех школьников, которые ласково зовут её тюленчиком за её объемы и неуклюжесть, уже провела воспитательную беседу со своим неугомонным мопсом, и теперь пишет письмо сестре, которая в это время уже спит под шепот полярной мурманской ночи. Раиса Сергеевна пишет своей сестре о том, что её мучают бессонница и гастрит, что рост её зарплаты не может догнать роста цен, что первоклассники в этом году - страшные люди, и что, наверное, поэтому у неё, одиноко стареющей Раисы Сергеевны, от всего этого и развились бессонница и гастрит.
Если бы в 58-ой квартире молодая пара Антон и Лена могли успокоить свою двухмесячную дочь, тогда Дмитрий Вячеславович смог бы уснуть, и он не стал бы гипнотизировать потолок своим взглядом. И Дмитрий Вячеславович не стал бы сейчас вставать, что бы выпить водки, если бы маленькая Анечка могла хотя бы намекнуть своим родителям, что от новой кашицы у неё колит в животике. А супруга Дмитрия Вячеславовича не была бы разбужена звяканьем стаканов в кухне, и тогда красная морщинистая шея Дмитрия Вячеславовича не получила бы звонкого шлепка, разбудившего ни в чем не повинную кошку.
Я тоже всю ночь не могу заснуть из-за снега – такое случается со мной и при полнолунии, когда я долго смотрю на красивый светящийся неровный шар в небе. Снег всё ещё падает за окном. Мне так покойно и хорошо, как бывает теперь всё чаще. Я думаю о разном в такие минуты. Или мне кажется, что я думаю в то время, как просто изучаю сантиметры своей комнаты. Если мне надоедает рассматривать комнату и происходящее за окном, я закрываю ненадолго глаза. Когда я обнаруживаю, что лежу так уже сколько-то часов подряд, когда будильник показывает шокирующие шесть, я делаю всё возможное, что бы заснуть.
И обязательно засыпаю, когда начинает свою работу дворник, шаркая метлой. Я очень люблю дворников. Особенно в такие минуты. Дворник становится мне знакомым человеком, и я представляю, как он сейчас там. Я слышу, как он большой квадратной лопатой чистит снег, вижу, как его руки в замызганных перчатках обхватили черенок, я чувствую, как его волосы выбились из-под шапки и липнут к лицу.
В эту самую минуту Санька исподлобья наблюдает, как знакомый двуногий с лопатой приближается к нему. Санька не хочет двигаться, вставать, и если бы он знал, что в таких случаях можно сказать «зачем» или «для чего», то ему стало бы совсем грустно. Санька закрывает глаза и не видит, что двуногий с лопатой заходит в одну из дверей большого дома, и не знает, что он поднимается по лестнице, заходит к себе, не разуваясь, идёт к холодильнику, из которого достаёт банку тушенки. Санька не знает, что в ту самую минуту, когда мимо помойки, окрашенной зелёной краской, проезжает тёмное металлическое нечто, двуногий с лопатой, решает, какая из тарелок будет теперь Санькиной. Он выбирает ту, что побольше, что бы Саньке было удобнее погружать свою большую собачью пасть в еду. Он вываливает в выбранную тарелку содержимое банки, а потом содержимое кастрюли, стоявшей на плите. Он перемешивает всё ложкой, и долго смотрит на эту тарелку, оперевшись руками в стол. Потом он берёт тарелку и, забыв в коридоре лопату, тяжёлыми шагами идёт к помойке, где лежит Санька.
Санька открывает глаза только когда понимает, что перед его носом поставили что-то, что пахнет... едой. Санька привстаёт и смотрит на тарелку. Санька не ест, потому что не чувствует голода. Санька не замечает как, но его уже гладят по голове огромные лапы в перчатках. Санька видит, как двуногий, что бродил здесь с лопатой по утрам, пододвигает к нему тарелку. Если бы Санька знал, что чувство, посетившее его сейчас, называется благодарностью, то он бы сказал что-то хорошее, но вместо этого он лижет огромные лапы в перчатках. Санька поскуливает и лижет лапы в перчатках, которые всё ближе пододвигают к нему тарелку. Санька не замечает как, но оказывается, что он ест, а через секунду понимает, что очень голоден. Он не знает ещё, потому что занят гречкой с тушенкой, но когда двуногий закончит свою работу, его, Саньку, отведут в дом, который окажется вовсе не таким, как он себе представлял. Санька не знает ещё, но ему очень понравится мыться и лежать в том старом кресле у телевизора. Санька не знает, что его собачья жизнь будет теперь несколько другой. А пока, ощущая благодарность и ловя на лету снег, он бежит к двуногому с лопатой, что бы зачем-то облизать его большие лапы в замызганных перчатках. Он бежит в то время, когда в окнах постепенно включается свет. Окна всегда просыпаются в хаотичном порядке, но Санька смог бы назвать последовательность, если бы его кто-то спросил.

Дорогая редакция, прости, что в этот момент я трезвая и полуслепая, уставшая и истерично настроенная, лежу в крошках сырного крекера, и даже не пытаюсь написать что-то внятное.
Нет, Дорогая редакция, даже не за это меня прости. Дорогая моя редакция, я… Я открыла для себя один…Прости…Блогоресурс… И бессовестно обнаглев в минуты невыносимой скуки офисного планктона, я… Я проводила минуты свои. Я читала. Читала дневники подростков. Я прочитала про все их подростковые несчастья. И я поняла: подросток действительно самое несчастное существо на планете – потому что считает себя самым несчастным существом, и непременно одним единственным с такими переживаниями и с такими проблемами. И я прониклась печалью за всё подрастающее. Я бы даже заплакала, но не могла себе этого позволить - лет пять назад я поставила крест на водостойкой туше.
Дорогая редакция, и даже не за это я прошу прощения у тебя. Я… Я вспомнила, что смею иногда писать тебе будучи в депрессивном подростковом состоянии… а когда-то мои письма были даже несчастнее, чем письма любого автора того самого блога. В общем, прости меня за депрессивность и глупость, когда-то шедших к тебе писем. Прошлых и будущих.
Дорогая редакция, я тут варюсь в собственном соку и пахну трюфелями. И много есть ещё, что сказать тебе, и за что попросить прощения, но сегодня не стану, слишком нервный день нервного месяца. А впереди кокаиновая полоса моих снов и утро осенних тонов, катящее меня к маминым дачным цветам под укоряющим взглядом мужчины, разделившего со мной все прелести моих жизнеобязанностей. И может быть тогда я смогу сказать что-то толковое, что-то конкретное, одним словом сказать то, прочтя что, ты бы закурила. Не куришь? Ты что, бросай не курить! Это так вредно – не иметь вредных привычек, от этого непременно разовьётся неврастеническая болезнь.
Опять меня понесло. Эти потоки мыслей меня порядком беспокоят. Зачастую даже подводят…Надо было остановиться на кокаиновой полоске моих снов, хотя бы красиво было.

Я болею. Но это не важно. Важно то, о чем я сейчас думаю. Даже не столько именно то, о чем я думаю, а то, что я вообще об этом думаю.
Дело в том, Дорогая редакция, что мой лучший друг, тот, кого я знаю слишком давно и слишком хорошо, и поэтому люблю - он женится. Это конечно, не точно, но все «неточно» и «может быть» - это всего лишь бла бла бла, отбросив которые становится понятно, что дело обстоит именно так. Он женится. И он собирается сделать это в такие сроки, что мои ноги даже не успеют покрыться волосяным покровом, если я перестану делать эпиляцию. У меня даже чёлка не успеет отрасти до критического уровня. В общем, он женится в очень скором времени. Но я не горюю по этому поводу. Не то, что бы не горюю, непривычное обстоятельство, конечно. Но не в том дело.
Просто я очень много за этот год слышала «я женюсь» и «я выхожу замуж», и ещё «я жду ребёнка». Тарам-тарара-рам. Мне не завидно, и вообще по большому счету безразлично. Но я задумываюсь о том, что я живу со своим мужчиной уже достаточно, что бы решить, выхожу я замуж или не выхожу. Но я не решила. Потому что нет причин, что бы я принимала действительно и всерьёз это решение, поскольку обстоятельства сейчас не подходящие для объявления дня свадьбы. И когда настанет тот день, когда появится повод всерьёз задуматься на эту тему, когда этот разговор перестанет быть беспредметным и абстрактным… в общем этот день ещё даже не в пределах видимости.
И с каждым сообщением о предстоящем замужестве моих друзей, я добавляю по предложению в свои мысли по этому поводу. Конечно, если быть совсем откровенной, я бы тоже хотела кому-нибудь сказать «Привет, у меня новость…» Конечно, я хочу выбирать место и день. Конечно, я хочу увидеть себя в красивом платье. Конечно. Но если рассуждать рационально, сейчас не время об этом думать. Но как можно не думать о шоколаде, находясь на шоколадной фабрике?
Всё это не просто расстраивает меня, эти мысли намекают на то, что я в какой-то очень неопределённой ситуации, которую определить не могу, и даже не понятно, когда появиться возможность что-то определить. Я будто на диете, которая неизвестно когда и чем кончится.
Но я усердно делаю вид, что меня ничего не заботит. А когда мне задают вопрос «Ну что, когда ты уже у нас замуж выйдешь?» я говорю: «Что Вы, я слишком молода», и мысленно напоминаю себе, сколько сейчас дают за убийство, чтобы не всадить топор в череп вопрошающего.
Если бы я сказала о своих мыслях моему мужчине, он бы ответил, что всё решится само собой. Да, иногда эти буддистские напевы меня убивают, но этот ответ скорее всего был бы верным. От того не легче.
И даже не выпить по этому поводу.

Из всего моего рабочего дня… Говоря о своём рабочем дне, я говорю в том числе и о дороге с и на работу. Из всего моего рабочего дня, есть несколько минут, которые действительно вдохновляют меня. Эти несколько минут случаются утром, когда я уже добралась до нужной станции метро, и даже уже вышла из метро, я прошла ряд ларьков, встретила сколько-то прохожих – их немало, и теперь я должна спуститься в подземный переход, что бы попасть на другую сторону шоссе. Эти несколько минут случаются именно тогда, когда я спускаюсь в этот переход. Я дохожу до последней ступеньки. Шум улицы приглушается от того, что в этот момент я уже нахожусь в переходе. И тогда, именно тогда случаются те самые счастливые минуты моего рабочего дня: я вдруг слышу музыку старика, играющего на аккордеоне. Он играет что-то французское. Что-то такое прекрасное, что-то завораживающее и обнадёживающее, что подталкивает к мысли, что всё-таки где-то существует эта аура, эта бесподобная воздушная аура. Аура только этой музыки. Где можно не спешить, не бежать, не толкаться, а, толкнув случайно, искренне извиниться. Где старики играют такую чудесную музыку не от того, что им не на что есть, а от того, что это их состояние души, которым они хотят поделиться с каждым, со всеми. И они – все эти люди – исполняют ли музыку, поют ли песни, продают ли мороженое, всё это они делают именно потому, что не могут не делать, потому что это живет в них и вырывается наружу. И все, кто проходят мимо этих людей, заражаются вдохновением, ощущают внутри что-то щекотливое. Эти что-то – их внутреннее счастье, то, что просыпается от хорошего и воздушного, что так же непременно должно выразиться чем-то своим. Эти люди улыбаются. Они говорят друг другу «Я рад тебя видеть» и «Будь счастлив». Они рады друг другу.
Вот что я думаю, когда выхожу из перехода, когда музыка теряется, растворяется в глуме города, погибает в его беспробудной тоске.
Но те 67 шагов, что я иду по переходу, когда Париж окутывает меня, я… Я замедляю эти свои шаги. Я замедляю их, но на самом деле мне хочется закружиться, закружиться так, что бы моё вымышленное приталенное платье развивалось колокольчиком, что бы мои волосы разлетались в разные стороны из под несуществующего берета. Я хочу кружиться, слегка согнув колени и раскинув руки. И улыбаться, и бормотать что-нибудь на французском. Что-нибудь такое, что я знаю на французском: «Lamur! Lamur! Lamur! Lamur! Lamur!»
Бадада-ди, бадада-ди, бадада-дииии....Да-да-да-да-дааааа-да-да-да-дааааа-да-да….Бадада-диии ба-да-ди-дааааа бадада-диииии-да-да-ди-дааааа…..

К концу дня не могу обнаружить ни одной мысли в голове. А так хочется писать. В течение дня - так хочется. Столько всего находится, о чем можно было бы написать. Но возвращаюсь домой, и всё мысли делают себе харакири. Не готовлю, не убираюсь, не общаюсь с друзьями, не пишу. Мужчина жуёт гренки, им же приготовленные, на мебели слои пыли и наслоения кругов от кружек, друзья, похоже, забывают обо мне, а в голове пусто. И это за неделю. Вот сколько надо, что бы всё, что ты выстраивал на протяжении года, разрушилось. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут. Дальше не считала. Не соображу уже дальше секунд. Зато я быстро вошла в такой график. Раз - и я уже встаю в чёртовы семь часов утра. Раз – и я уже жмусь в потном общественном транспорте. Раз - и в полночь я уже сплю. Я сплю в полночь?! Что б их всех! Я встаю в семь утра?! Где мой матерный словарь?! Выдрать бы кого-нибудь за всё это, да вот некого…

Всю неделю терзают мой мозг мигрени. Им в ответ я настойчиво пью таблетки. Вчера пожалела свою печень и отказалась от цитрамонов-нурофенов. Пока мужчина был в ванной, я приняла удобную позу и в такт с шевелящимся от страданий мозгами стала повторять «боль. боль. боль .боль». О да, детка, не помню, что б тебя так раздирало когда-либо. Что там происходит, внутри головы?
К моменту, когда мужчина притопал из ванной и медведем завалился в кровать, я всё ещё наслаждалась этими адовыми муками, и, что бы не произносить лишних снов и не совершать телодвижений, я притворилась спящей. Лежу, инсценирую крепкий сон. Чувствую, у мужчины на уме грязные мыслишки, на воплощение которых у меня, страдающей от головных болей молодой леди, нет никаких сил. Я лежу и думаю, что сейчас надо произнести ту фразу, о которой я так много слышала, фразу, передающуюся из поколения в поколение, из сериала в сериал, фразу, являющуюся уважительной причиной, освобождающей от исполнения супружеского долга. Лежу, мысленно репетирую, как я сейчас её скажу. «Малыыыыш, головааа болиииит». Нет. «Блин, что-то так голова болит». Или «Родной, умирааааююю». Или лучше «Я сплю. Хррр…Хрррр…». Пока я репетировала, мужчина от слов, как говорится, перешёл к делу. И вот лежу я уже под утро, бодрая, как хер знает что, и вдруг вспоминаю, что голова у меня не болит. И правда, что за отговорка глупая «голова болит»? Как говорит Вова «Голова не попа, завяжи, лежи». И как хорошо, что мой спектакль так и не состоялся.
В восемь утра зазвонил мой телефон, и приятный мужской голос поприветствовал меня. Я не выношу, когда мне звонят в раннее время, но мне очень нравятся эти мужчины по телефону, бархатным поставленным голосом желающие что-то от меня получить. И на мой вопрос, чего от меня надо, бархатный голос пояснил мне, что меня беспокоят из компании такой-то, потому что я зарегистрировалась на сайте таком-то. Было дело вчера, да. Я от нечего делать возжелала поучаствовать в тендере, и зашла на соответствующий сайт. Что бы получить нужную мне информацию, сайт приказал мне зарегистрироваться Я подчинилась. Но на втором шаге свою регистрацию я прервала, поскольку мы с Галпусом должны были идти на мастер-класс по нанесению штукатурки на свои, как говорится, фэйсы. Посему моя регистрация не была окончена. Так я, по крайней мере, считала. Но в восемь часов утра мне сообщили, что всё-таки я теперь вишу у них на крючке и потому должна выслушать их предложения. В восемь утра я недееспособна, и поэтому, конечно, бархатный голос был вежливо отправлен по своим делам. Бархатный голос с мелодичным именем Сергей позвонил мне в десять, в ту самую минуту, когда я, открыв левый глаз, покрывала нехорошими словами вернувшуюся ко мне мигрень. Я, подозревая, что сейчас от меня потребуют денег за пользование их тендерными услугами, решила не откладывать и разобраться на месте. Сергей, этот милый парень из компании такой-то, произносил по пять миллионов слов в минуту, и я, чувствуя, как одна за другой лопаются мои извилины, попросила прислать мне коммерческое предложение, которое и бухнулось в мой электронный ящик через три с половиной минуты. А ещё через две минуты я снова слышала этот бархатный голос. Милый Серёжа, пожалуйста, оставь меня в моих мученьях. Серёжа, я больше так не буду. Я больше не зайду на сайт вашей компании. Клянусь и обещаю. Ты же классный парень, ты же всё понимаешь. Я знаю, знаю, если бы не проценты от сделки, ты бы положил на меня такой большой хуй, какой только смог бы достать и что я тебе ну что шла, что ехала. Знаю, Серёженька, ну и ты пойми, не могу я сейчас с тобой говорить, толку от меня сейчас ноль, милый. И вряд ли ты Серёжа, так же красив, как твой голос. Да, да, меня, старую калошу, не проведёшь своим темборком. За сим, прощаюсь с тобой до завтра. Может твоё предложение заинтересует моего работодателя. И будет тогда нам с тобой счастье и геммороя вагон. Но только не сейчас.
Серёжа оказался понятливым парнем, и четвертый раз за последние четыре часа мне звонить не стал. А я, выпив кофе и выкурив пару сигарет, отправилась читать послание этого классного парня Сергея и писать всё, что я по этому поводу думаю. И про мигрень и вообще.
Всем доброго дня.

Это когда во сне он с размахом кладёт тебе руку на голову, и ты просыпаешься с мыслью «ну всё, сейчас глаз вытечет», но его руки не убираешь. Что бы не проснулся.

Самые крутые передачи на всем нашем телевидении идут по орт - «Малахов+» и «Модный приговор». В первой совсем безумие - приходят бабульки, живущие народной медициной. Бабульки фанатеют от Малахова Геннадия, и, придя к нему на передачу, впадают в такой восторг, что готовы сделать всё, что он скажет: съесть корень репейника, понюхать помёт канарейки, отжаться сорок раз, станцевать буги-вуги. А Малахов, в свою очередь, видимо за большие деньги, даёт возможность этим бабулькам посмотреть себе в ухо, показывая как нужно делать в нём точечный массаж, потрогать их за болящую часть тела, сделать вместе с ними зарядку, ну, и тд и тп.
В «Модном приговоре» балом правит прекрасный Зайцев. По легенде древних индусов, этот человек ходит в гости, и, завидев в доме ковёр, он тут же достаёт лекало и начинает шить себе кафтан, в котором и приходит на свою модную передачу. По другой легенде, никак не отрезающей первую, Зайцев не человек, он – проекция, и это очевидно по тому, как он делает только те движения, которые запрограммированы кем-то в нём – это сжатие кулачков, поднятие рук вверх, выдавание фразы «А теперь мы прервемся на рекламу» или «Оксаночка, мы вас ждём, ваш выход на подиум!» - и на последнем слоге происходит резкое опущение поднятых вверх кулачков. Что меня всячески радует, все эти люди - ведущей и иже с ним, в независимости от степени некрасивости «подсудимой», мамой клянутся, что они в восторге от неё, что она писаная красавица, и вообще они любят её всем своим сердцем.
В общем, если я случайно попадаю на эти передачи, то обязательно их смотрю. Очень мне настроение поднимает. И исцеляющее вообще действуют – это я сегодня поняла. Мы сегодня с мужчиной возили свою кровь в поликлинику. Рано встали, не выспались, настроение от того мрачное, ещё и поликлиника, в которой я встретила своего старого знакомого, который тут же сообщил мне, что у него отказало лёгкое, и мне как-то сразу поплохело, потому что я представила, что происходит с человеком, у которого отказывает лёгкое (он задыхается, синеет, испугано и бесполезно втягивает в себя воздух, его охватывает паника), в общем, совсем что-то мне тяжко стало, и через десять минут я отцедила свою кровь весёлой медсестре. Пришли мы к маме, я в знак своего душевного неспокойствия пошвырялась в стенку пакетиками с овсянкой, после чего мы принялись пить кофе под эти две замечательные, жизнеутверждающие передачи, описанные мной выше.. Мы всласть похихикали и даже уснули.
В общем, замечательные передачи показывает нам орт, сразу понятно всё и со страной, и с менталитетом. В кино ходить не надо. Будьте здоровы, берегите свои лёгкие, смотрите Малахова, прячьте ковры, счастья вам и всё такое.

Сижу и думаю, пойти или не пойти. Гулять. Встретиться должны были с Танюшкой из палаты №7, в которой мы вместе лежали каких-то 5 месяцев назад. Не пойду, конечно, уже никуда. Буду лежать, болеть весь вечер. К ночи как всегда оклемаюсь и стану просить мужчину сделать мне массаж, погладить по головке, посмотреть какой-нибудь фильм. Дурацкий вышел день. Должна была пойти на важную встречу по работе. Готовилась к встрече до четырёх утра. Мужчина тоже сидел работал в двадцати метрах от меня. Легли. Надо, говорит, сексом заняться. Ну а я что, надо так надо, я ж только за. Туда-сюда, уже шесть. Ну всё, решили спать. «Ты мне спинку», «нет ты мне», «я тебя вчера спинку». «Ну и что, сегодня я не спинку хочу, я хочу зарыться в тебя». «Ну мааасик, ну давай, ну я уснуть не могу». «Ну давай». Лежу в итоге я между матрацами, делаю спинку. Делаю, делаю, всё, не могу. Легла на спину, перебираю пальцами левой ноги шторы. Кошка пришла, легла на правую ногу. Мужчина повернулся. «Давай спинку тебе сделаю», говорит. «Нет, не хочу спинку, хочу зарыться». Зарылась, лежу удобно. Хыц хыц, ох, ох, турум-бурум – ворочается мужчина. «Ну что ты как уж на сковороде.» «Не могу, не удобно.» «Всё, давай тебе спинку сделаю», говорю. «Ну, давай», отвечает. Сделала. Лежим вдвоём ворочаемся. Заснули. В семь звонит телефон. Ёб твою мать, какой мудак набрал это семь цифр в такую рань?. Мужчина берёт. Это заказчик. То да сё, да, хорошо, всё переделаю. Блядь, думаю – и не зря: следующие полчаса мы снова ворочаемся. Может не ложиться уже? Но поздно, сон меня уже затягивает.
В итоге я проспала встречу, разболелась животом, и весь день с горя играю в билиард. И ничего не хочу. И гулять я не пойду. Даже постель не буду заправлять. Самое удивительное, что меня не смущает ни один факт моей сегодняшней биографии. Я много выиграла в билиард, потом почти столько же проиграла . Я открыла интернет, нашла какую-то астрологическую херь, которую тут же скачала. Потом долго ломала голову, что за узоры она мне выдаёт. Поняла только то, что в момент моего рождения Нептун был в Луне, Солнце в Козероге, Юпитер в близнецах. Что мне это даёт, я уже понять не смогла. Может кто-нибудь разбирается в таких вещах? Кто? Откликнитесь кто-нибудь, мне крайне любопытно. Звёзды - это так загадочно. почти как моя кошка, когда выглядывает из-за угла.

P.S:А вообще я ответстсвенная.

Давно не писала. Так редко пишу теперь. Или пишу - и в ящик, подальше, что бы просто лежало там и не высовывалось. Потому что чувствую, что не о том и не то. А бывает так: вдруг захотелось написать. И я бросаю все дела, бегу, теряя тапки, за сигаретой, пепельницей, ручкой, ещё бог знает зачем, ударяясь плечом о какой-нибудь угол наших спичечных домокоробков. И мысли вместе со мной быстро-быстро бегут где-то в голове, неслышно и случайно превращаясь в предложения. И я, стараясь их запомнить, собираю все нужные мне предметы, что бы сесть и несколько часов ни на что не отвлекаться. Я сажусь и пишу. А потом думаю, например, что это всё глупости какие-то и совсем не об этом мне хотелось бы написать. Иногда я так заскучаю по своему странному дневнику, что какой бы не вышел текст – он не прячется в ящик. Как сегодня, например. Какой бы текст не вышел, я его обязательно помещу в свой социальный дневник. Я редко пишу здесь, не то, что раньше. Раньше всё по-другому было. Прежде чем написать что-то сейчас, я задумываюсь, стоит ли, зачем. Я месяца три назад пришла на собеседование. Собеседовали меня двое очень внушительных зрелых мужчин. И я на пятой минуте поняла, что собеседование мной провалено, и расслабилась. Сижу, их рассматриваю, на вопросы по инерции отвечаю. И вдруг меня спрашивают о том, в каких социальных сетях я бываю. Я задумчиво завела глаза и стала перечислять. Контаааакты…Одноклассники…А ЖЖ у вас есть? – спросили меня. Есть – ответила я робко, предвкушая следующий вопрос. А скажите, как вас там найти – вопрос всё таки последовал. Это личное, не надо меня там искать, вам всё равно будет не интересно. Ну от чего же, ну почему же, очень нам будет интересно – аккуратно подталкивали меня к выдачи моей секретной информации. Я снова завела глаза, на этот раз ещё и приподняв правую бровь. Я стала вспоминать, что они могут там такого найти, что меня бы смутило. Ничего мне не пришло в голову смутительного, но подумала, что всё же это ни к чему. Что они там прочтут? Мою любовь, моё одиночество, мои надежды сбывшиеся и не? Даже мне это уже не интересно. Я не перечитывала свой дневник ни разу. Не могу. Не хочу. Всё какое-то прошлое, я не хочу читать своей первой записи, где мне как-то тоскливо, ни своей десятой записи, где мне весело. И тут я поняла, что давно хочу написать что-то более откровенное, чем писала до этого. Я же пишу в режиме онлайн, как мысли скользят сейчас, так и пишу. И не исправляю ничего, и не заглядываю в запись недельной давности. Я даже не перечту, что написала, прежде чем отправить запись в социальную сеть. Когда-то я задала темп своих дневниковых записей. Из вальса он перешёл в сальсу, из сальсы, в польку и тд. Плавно и незаметно. Сейчас я живу в другом темпе. И мне хотелось бы писать в нём. И почему-то мне кажется, что для этого темпа мне нужен новый дневник. Надо убедиться в этом. Как только буду уверена, так сразу заведу новый дневник, со старым покончу. А пока… поскольку мне писать хочется, то я буду писать аккуратно и лаконично (может я, наконец, смогу писать лаконично?). Просто что бы… в общем пусть будет пока так, а дальше видно будет. Всем привет.

Странные выдались сутки. Удивительны своим сочетанием поганости, прелестности, убогости, насыщенности, делами, бездельем, радостью, грустью.
Я спала, как кошка. Я проснулась злая. Умывшись, стала доброй, но вредной. Я не знала, чего хочу. Потом меня подтолкнули к желаниям разного рода и моя капризность прошла. Я заставила себя аккуратно заправить постель и дважды потянуться – сначала встав на пальчики и вытянув руки вверх, затем, пройдя четыре шага, растянула руки по диагонали вверх и вниз. Я выбросила приблизительно пятьдесят окурков из двух пепельниц, пять фантиков от разной съедобной ерунды, поправила шторы, и подумала, что проделываю подобные процедуры каждое утро в течение такого времени, что мне они уже успели надоесть. Я впервые разозлилась. После предложила мужчине отобедать, потому что время уже было более, чем послеобеденное – обеденное время мы проспали. Мы поели и я, преодолевая преграды в виде своего ненаглядного на моём животе, всё же сумела накрасить ресницы. Но не расчесалась.
С полчаса я ленилась, оттягивая время для глобальной уборки квартиры, которую уже давно наметила. Я съела грушу, выкурила сигарету, встала с дивана, засучила рукава, включила джаз и отправилась отмачивать швабру. Понеслось. Уже придумали всякие пароварки-мультиварки, пылесосы чудо-Kirbi, на луну слетали, только швабры-самомойки, тряпки-пылевытералки и одежды-самостирки не придумали.
По мере возрастания мусора, который я находила с неприкладываемыми усилиями, возрастало моё раздражение. Огрызнулась. И мужчина получил. Даже кошка убежала. Я присела.
Дальше были мои любимые девчонки в гостях. Они пили вино, я, истекая завистью, черный чай. Я охрипла, как грустный саксофон. От разговоров. Но была довольна. Девчонки ушли. И мне стало грустно, как музыканту в переходе метро. Мужчина стал необщительным, капризным. Я расстроилась. Мне не нравится, когда кто-то капризничает. Часы показывали два ночи. Я хотела заниматься любовью. Много и сладко. Он хотел гулять. Я отказалась. Потом представила себе прогулку. И согласилась. Мы взяли с собой кофе в термосе и закрыли дверь с внешней стороны квартиры. За нашим домом отыскался дворик с детской площадкой. Мы сели на скамейку и налили себе кофе. Звёзд не было. Зато было с десяток окон, в которых горел свет. Мы сидели так, пока не замёрзли. И вернулись домой. Мы легли в постель. И моё желание исполнилось. Оказалось, что уже пять часов утра. И я совсем не хотела спать. И решила не спать вовсе. Через два часа я оправилась сдавать кровь. Из вены. Я не хотела этого делать. Даже очень не хотела. Но в 7:30 я уже занимала очередь, и была пятой по счету.

Сегодня пришёл хозяин квартиры. Мало того, что он пришёл, так ещё и утром пришёл, когда я в нижнем белье сонную сальсу отплясывала. И пришёл он не один, а привёл мастера-пузанчика дверь в туалете делать. Плюш им сразу сказал, что бы ботинки сняли, потому что его масечка, девочка самая лучшая, какая только бывает (здесь я немного преувеличила его слова, но уверена, он так и думает) накануне вечером произвела нереальную для своего хрупкого тельца уборку. Нормально так сказал. По-мужски - коротко и со вкусом. Гости объяснили, что всё равно ремонтом всё напачкают, и ботинки не сняли. Мы им поверили и закурили. А ремонт взял и не состоялся по каким-то сложившимся у них, ремонтников-пузанчиков, обстоятельствам. В итоге они не напачкали. Ну, то есть напачкали, но только там, где топтались в своих уличных ботинках, которые не стали снимать под предлогом «всё равно напачкаем». Вот и верь после этого людям. В следующий раз я шваброй буду бить всех, кто чистоту в моём шалаше портит. По-женски – коротко и со вкусом.

В некотором самопальном царстве, в некотором нерадивом государстве жила была я.
Я иногда грустила, иногда радовалась, иногда злилась, иногда не обращала внимания. Часто встречала, часто расставалась, часто придумывала истории, которые иногда становились моей жизнью. Я была ответственной и рациональной, хотя и отрицала это. Но мне ничего не оставалось, кроме как признать саму себя, когда одна предсказательница уверенным и строгим голосом сообщила все эти новости обо мне. И я не расстроилась. Я вышла на свежий осенний воздух, посмотрела по сторонам, что-то сказала вслух, напугав прохожего, и пошла налево, перешла через дорогу на жёлтый свет, затем свернула ещё раз налево, прошла мимо неработающего фонтана, мимо переполненного кафе, изредка останавливалась перед рекламными щитами, что бы рассмотреть их. Меня пару раз толкнули, я встретила бездомную мокрую собаку, симпатичного брюнета с гитарой и хорошим парфюмом, прошла мимо окна, из которого доносился громкий рэгги и, наконец, дошла до метро. Я не любила метро, и от того очень страдала, потому что всё, что я не любила, отнимало у меня очень много сил. Я была быстро утомляема от всего, что приносит мне дискомфорт. А ещё я всегда хотела спать.
Через тридцать дней я обдумала всё, что случилось тем вечером, когда я вышла на свежий осенний воздух и отправилась в метро. Я приняла всё и забыла. Прошло сколько-то месяцев, и наступил Новый год. После него время пошло совсем быстро, не только потому, что после нового года всегда время идёт очень быстро, но и потому что произошло очень много событий, разных изменений внешних, и, как следствие, внутренних, а быть может и наоборот. Всё это время я была в хорошем настроении за исключением немногих дней, была счастлива, и, по непонятным причинам, я добровольно ушла в отшельники. Я мало общалась с друзьями, мало касалась внешнего мира, и не испытывая при этом неудобств. Даже скуки не было.
С удивлением я проводила зиму, не испекла ни одного блина, теперь совершенно четко понимая, что традиции, за исключением нескольких, мне претят. Тем более укреплялась моя убеждённость в этом, когда я смотрела какие-нибудь передачи, рассказывающие о обычаях моего народа. Все масленицы с ряжеными чучелами, разукрашенными лицами людей, распалённых градусом спиртного, плясками под народные песнопения меня всё больше смущали. Новости я смотрела с тоской – этап разочарования уже миновал. Слово «кризис» в телепередачах, рекламах и развлекательных шоу стало доминирующим. Ни одна беседе не миновала кризисной темы. Народу наступили на старый мозоль, о котором все успели позабыть, поддавшись иллюзиям, так мастерски заброшенным руководством страны. Я, небрежно проходившая историю полжизни тому назад, стала думать о прошлых вождях, о всех «радостях» моего государства. Иногда меня подташнивало от моих раздумий, иногда я истерически смеялась, но, в целом, испытывала чувство, похожее на ненависть. И негодование от того, что винить было некого – корни рождения народа ушли так далеко, что в моём воображении граничали с представлением о вселенной.
Так же внезапно, как мне захотелось своего рода аскезы, я почувствовала желание из неё выйти. Сообщив об этом своему любимому, стойко выносившему мои капризы всё это время, я двинулась в сторону социума.
В общем, если не думать о том, что я думаю об этом, в социуме находиться можно, при этом не особенно в нём страдая. Пьяные парни у моего подъезда, харкающий на ступеньки дядя, крикливая старушка в автобусе, проезжающая своей продуктовой телегой по моим ногам, потная подмышка представителя трудового класса, нежно повисшая над моим носом в вагоне электрички, затянувшаяся слякоть и мрачность погоды, занимающая большую часть года в моём государстве, продавщица за мясным прилавком, матерящаяся на меня за то, что я недовольна свежестью мяса, которое она хочет мне продать, раздражённая на больного медсестра, мизер зарплаты которой для меня давно не служит оправданием, заученный текст офис-менеджера на том конце повода, завуалировано посылающей меня на хер, потому что ей лень что-то делать, президент, как всегда обещающий народу, что всё будет окей, девушка с толстой попой в мини-юбке и глубоким декольте, не скрывающим половины сосков, подросток поклоняющийся афроамериканскому реп-исполнителю, эстрада в лице наших звёзд первой величины, сияющих на центральных каналах – ко всему этому я отношусь спокойно, разве что иногда не сдержусь, что бы во всех красках сказать своему любимому всё, что я думаю по этому поводу. Он – моя валерьянка. С ним мы построили наше самопальное царство площадью в 41 м2, с уютными гирляндами на стене, с настойчиво пылящимся журнальным столиком, украшенном свечами, с красивыми стаканчиками из мира идей, с успокаивающе мурлыкающей любимой кошкой, с расстоянием от социума в одиннадцать этажей. У нас здесь тихо. Мы не портим атмосферу криками, и не приглашаем в гости плохих людей. Скоро у нас будет целый кинотеатр с проектором и большим полотном. Тогда уже будет настоящая весна с зелёными деревьями и сухим асфальтом, и мы сможем расслабить диету, прописанную после тяжелой болезни, что бы смотреть кино, потребляя что-то вкусное.
И наверняка случиться что-нибудь ещё: что-то в моём самопальном царстве или в нерадивом государстве. Думаю, одно от другого мне всё же со временем удастся разделять, потому что моё самопальное царство достигнет идеального состояния, когда всё внешнее не будет иметь никакого значения. По крайней мере, я буду к этому стремиться.
Ещё мне хочется сказать, что ничего в этом мире не имеет значения, кроме того, как ты строишь свою жизнь, каких людей ты видишь рядом с собой, как ты думаешь и как разговариваешь. Это и есть твоё царство, и в чужое лучше не заглядывать. Тогда к твоему царству присоединятся подобные, а, значит, радующие тебя царства. Это и есть друзья. Они начинаются именно с того, что ты построишь сам.
Я всё хочу закончить свою странную сказку, где наверняка много вымыслов, которые я наивно надеюсь воплотить в действительность. Но я совсем не знаю, как закончить от того, что это далеко не всё, что мне хотелось бы сказать. И, наверное, будет какое-то продолжение.
ммм...На сегодня, пожалуй, достаточно....Ессентуки – это вещь.

В субботу собираюсь на корпоратив к своему мч. Паникую насчет гардероба - нечего надеть, волосы не в порядке, парикмахер любимый подорожал. Хожу, ною: ай-нанэнанэ, платье мне нааадаааа, ай-нанэнанэ, подстричьсяпокраситься наааадо. Он, конечно, говорит, что ничего не надо, что всё и так ок. Но какой же ок, когда совсем не ок? Вот оно - общий бюджет, мать его, всё согласовываешь, рассчитываешь. И, каким-то чудесным образом всё не в свою пользу. А раньше, помню, как было: платье – мне, любимой, сопожок к платью – ножке моей красивой, бусинку на шейку нежную - баловала себя, как душа просила. А теперь не балую. И меня не балуют. И была бы я счастлива духовными благами, но ведь корпоратив в субботу. И деуки мои в гости приедут в воскресенье, а я такая, не блистаю звездой. Они, конечно, расстроятся, что я не в новом платье, пошутят над моими изменениями, заявят, что не ожидали от меня такого, сочувствовать начнут, и никто мне не поверит, что я счастлива: Юлька упрекнёт, что я с борщами да котлетами про себя забыла, Лютик намекнёт, что мужчина за мной плохо смотрит, не ухаживает, Леська скажет «чего и следовало ожидать», Натали справедливо заметит, что не в платьях счастье, но и в них тоже, а я им отвечу, что всё так и есть. Вот они зачатки, беспощадно ведущие к моменту, когда он скажет «я тебя И ТАКОЙ люблю». Но как же это, как же… нельзя допустить до подобной трагедии, я не могу позволить ему довести нас до «И ТАКОЙ люблю». Пусть без хлеба, но с платьем, с прической, красивая, и любимая, чем домхоз с тусклыми глазами, любимый по привычке! Он потом сам спасибо скажет, когда…. Ладно, не скажет, не поймёт, не додумается - мужчина ведь. Разве мужчина понимает, какой женщина проделывает труд, что бы все были довольны, что бы все чувствовали себя счастливыми, что бы домой хотелось идти? Какое там спасибо? Всё и так ок, говорят. Это я пока ок, а через год я уже ёк буду.
Так что получается? Сама о себе не позаботишься, никто не позаботится. Нынешнему мужчине теперь достаточно того, что уже есть. Остальное – даст Бог, будет, не даст, ну и член с ним. Продолжу ныть про платье, иначе мужчина не научится напрягаться из-за того, что его женщина ходит неухоженной, и разбирайся потом, где чья вина.
Вот такие вот ай-нанэнанэ.

В городе, в моём городе, есть торговый центр. Один из множества ему подобных. Он такой большой и красивый, что на его площади можно было бы разместить тысячи бездомных людей, а его прекрасами обеспечить жизни сотни детдомов, или, например, потратить эти средства на больных раком. Но я об этом, конечно, не думаю, когда прихожу сюда тратить свои деньги на субъективно красивые вещи. Не думаю и сейчас, когда пью глинтвейн в одном из уютных кафе этого самого центра. Я вовсе не готова расставаться с частью красивых побрякушек, иллюзорно украшающих мою жизнь и поднимающих самооценку, будь то платье из шёлка или бокал коктейля в кафе. И уж тем более я не стала бы подписываться под прошением о сносе центра ради абстрактных несчастных людей, хотя, если не погружаться в глубины размышлений, пир во время чумы мне не по вкусу. Тем не менее, я не гнушаюсь принять в нём хоть какое-то незначительное участие. Я далека от идеала, но успокаиваю себя тем, что от одной маленькой меня мир не приблизится к совершенству. Даже если бы у маленькой меня были большие миллионы, я не уверена, что пополнила бы ряды граждан, занимающихся благотворительностью. Отчасти потому, что не вижу в этом смысла, а не вижу я смысла, потому что не болею душой, как бы пафосно не звучала эта фраза, услышанная мной не раз в старых советских фильмах. А может быть, потому что у меня нет этих больших миллионов, и каждый рубль из этих больших миллионов сейчас для меня весит как чугунный мост. А может быть, я жадна от рождения. Или черства.
Но достаточно о моей маленькой капле несовершенства в большом океане несовершенства мира, лучше я расскажу о дорогом сердцу и не только ему торговом центре.
Здесь есть всё, что нужно современному человеку: забавные шмотки для одурманенных гормонами подростков, деловые костюмы для серьёзных мадамов и джентльменов, удобный кэжуал для тех, кто не любит шаблонов, дорогие лифчики, средне дорогие лифчики, трусы – от стрингов до кальсонов, туфли ценой в трёхлетнюю зарплату учителя, есть туфли и в месячную зарплату учителя; здесь можно приобрести и подарки для разных, но не самых высоких классов – для элитного товарища, конечно, подарки следует приобретать в других магазинах; в центре можно посмотреть кино, если у тебя есть не меньше половины тысячи; после покупок можно покушать, выбрав заведение, соответствующее твоему опустевшему послешоппинговому карману - от фаст-фуда до весьма неплохой кухни; можно покататься на коньках, поиграть в билиард; в любой момент можно присесть на скамеечку под искусственной, но приятной сакурой; и, наконец, если среди потока фальшивых потребностей в тебе таки возникнет естественная нужда, данная всякой живой твари природой, следует ей обрадоваться и воспользоваться заботливо предусмотренным туалетом.
Одним словом, очень удобно, когда в красивом и тёплом месте собрано всё необходимое для той твоей части души, что пропитана рекламой и надиктована бесполезными тенденциями изменчивой моды, ссучившихся, как последняя продажная шлюха. Но нет, я не осуждаю их, я влюблена в них искренне и безнадёжно.
Сегодня я пришла в центр не ради шоппинга. Я скромно сижу за круглым деревянным столиком в одном из кафе и согреваюсь глинтвейном. Конечно, я не могу просто сидеть и пить горячее пойло с корицей. Я рассматриваю сидящих за соседними столиками людей и придумываю их жизнь, придумываю так, что бы самой верить в то, что их дело обстоит именно так, и никак иначе.
За самым дальним от меня столиком сидит симпатичная девушка, постройки бизнес-леди. У неё короткие черные волосы, строгий сдержанный макияж, аккуратные черты лица, и красный свитер, обрамлённый черным шарфом. Всё это ей к лицу. Девушка говорит по телефону, и, благодаря четкости жестикуляции её рта, я понимаю, что она говорит. «Подождите, я запишу, - она достаёт черный ежедневник, долго листает его, останавливается на нужной странице и достаёт ручку, - Говорите… » - записав что-то, она, натянуто улыбаясь, вежливо прощается. Она непременно юрист, а точнее, судя по её моложавости, помощник адвоката. Да, именно. Она дочь обеспеченных родителей, но не бездарь, а надёжный для родителей плод, тщеславный, и нарцистичный. Она живёт с родителями и ездит на маленькой дамской машинке, следит за её чистотой, и не курит в её салоне, что бы внутренняя обивка любимого авто не пожелтела. Мужчин она выбирает солидных, да и они её тоже выбирают. Но личная жизнь пока не сложилась, слишком взгляд грустный, одиноко охватывающий поле зрения. Хорошая девушка, удачная. Даже никакой драмы добавлять не хочется.
Слева от неё, за столиком рядом с барной стойкой, сидит грузин, молодой и привлекательный. Он привлекателен не столько своей красотой, сколько своей аккуратностью и воспитанностью манер. Мне нравятся мужчины, следящие за собой больше, чем просто красивые мужчины. Красота меня не возбуждает. Качество первых говорит об уме, а внешность вторых лишь об удачно сложившихся генах. Красивые и воспитанные мужчины меня пугают, как идеально убранная квартира, в которой я боюсь что-нибудь уронить. Мужчин некрасивых и невоспитанных я иногда нахожу забавными. Я ничего не придумываю про привлекательного грузинского мужчину, а просто размышляю над своими представлениях о сильным полом, и перевожу взгляд на другой столик, за которым сидят два разнополых представителя человеческого рода. Оба средних лет. Оба безвкусно, по-савковски, одеты. На её голое, как полагается, химия. Но лёгкая, не агрессивная. В их разговоре часто застревают паузы, и собеседники не знают, к какой точке пристроить взгляд. Потом кто-нибудь бросает фразу, я почти уверена, что фраза из синоптического разряда, и другой ответно говорит несколько предложений, с обнадёженным позитивом напрягаясь всем своим телом. Да у них же свидание! Первое, нащупывающее, нервное, после долгой закрученности в делах, в проблемах. Тяжело так, взять и придти на свидание, когда тебе уже 45, когда столько всего, что… Господи, лучше б и не вспоминать, придти на свидание вместе со всеми своими привычками, с негибкостью уже для перемен, со своими забетонированными уже взглядами и маловероятной возможностью их свернуть к чёртовой матери. Я помню некоторые свои такие свидания. Хоть я и гибкая до одури, и хлебом меня не корми, но дай что-нибудь поменять, но я помню всю эту неловкость, когда ты совершенно не знаешь, что делать с сидящим рядом человеком. Как противны все эти дурацкие вопросы о музыке, которую я предпочитаю, о фильмах, о хобби, которое мне нужно выдумать на ходу, что бы не упасть в грязь лицом – во времена моих свиданий без хобби, то есть увлечений, ты не мог жить. Ну, как ты можешь жить без хобби, что ты тогда вообще делаешь в свободное время? Если собрать в голове все рассказы о хобби, то моё поколение в основном… читало книги, слушало музыку, играло на гитаре, собирало монетки, реже каталось на коньках, ещё реже занималось спортом. А уж если мне попадался такой представитель моего поколения, который, например, катался на сноуборде, или играл в какой-нибудь группе, то мой мозг, прознав об этом, лопался в потугах придумать себе достойное хобби. Как-то я распереживалась, почему у меня нет хобби. И чем я, вправду, занимаюсь? Раньше хоть театром занималась, и пианинном мучилась, и песни в хор ходила петь. А сейчас? Тогда я не думала, что я занимаюсь тем, что ночами, без света писала стихи, что бы родители не увидели, или вместо домашнего задания сочиняла всякие рассказы. Я вообще стеснялась это кому-то говорить, не то, что бы озвучить это как хобби.
Ещё на таких неловких свиданиях возникают паузы. И ты судорожно думаешь, что бы такое спросить, непременно нужно что-то спросить, проявить участие. И спрашиваешь. А какое у тебя хобби? А потом про себя: вот дура, сдалось мне его хобби, сейчас про своё придётся наврать. Смешные это были свидания, пустые, как пузырь, да и в том хоть красивые разноцветные переливания. Это сейчас я такая вся безразличная к свиданиям, от того и лёгкость их времяпрепровождения. Сидишь себе, болтаешь, смеёшься, или скучаешь – в любом случае, не скрываешь своего состояния.
Пока я вспоминала свои свидания, не заметила, как старательно воркующие голубки ушли.
И я увидела девочку, лет пятнадцати, в красном свитере, вязаном косичками. Девочка сидела с женщиной за столиком передо мной. Скромный взгляд такой, боящийся моргнуть. Волосы собраны в хвостик, завязанный синей махровой резинкой с бахромой. Перед девочкой стоял пустой бокал, в котором когда-то был необыкновенно вкусный коктейль со взбитыми сливками и неестественно красной вишенкой. Сейчас девочка допивала свой кофе и, не отрываясь, следила за женщиной, непринуждённо роющейся в своей сумочке. Готова поспорить, девочка впервые в таком большом красивом месте, как этот центр, впервые в таком кафе, которое, конечно же, ей кажется очень красивым, таким красивым, что она чувствует себя недостойной в нём находиться. Она безмерно благодарна женщине, которая привела её сюда, которая заказала ей этот красивый напиток, которая отвалит за него… ну столько отвалит денег, что ей, девочке, станет стыдно за то, что она выпила его. И девочка смотрит, как женщина поворачивает голову, поднимает правую руку, и показывает в воздухе этой рукой официантке будто она что-то пишет. Потом девочка смотрит, как женщина достаёт очень красивую пудреницу, прямоугольной формы, открывает её, достанет жидкую помаду для губ, и, гладя в зеркало пудреницы, красит губы. Девочка не знает, что эта пудра одной из самых дешевых марок, что губка для пудры уже испачкалась и потрепалась, и пудры осталось всего на неделю, если ей пользоваться экономно. Девочка вообще не знает, что лучше не смотреть в общественных местах в зеркало пудреницы, что гораздо практичнее и хитрее, ладно, приличнее, смотреть в дамское карманное зеркальце. Теперь я знала всё про пудреницу женщины, поскольку та сидела спиной ко мне, и я даже видела лейбл на внутреннем кармане её сумки. Официантка приносит счет, и женщина достаёт смятую купюру весом в тысячу рублей. Девочка испуганно, но с восхищением смотрит на женщину, потом очень напрягается, когда официантка уносит кожаную книжку с деньгами. Наверное, она боится, что не принесут сдачу. Она смотрит в сторону, куда ушла официантка, пока та, не принесёт книжку обратно. Женщина делает три шага к вешалке, что вынуждает девочку недоумевать, как она, девочка, тоже может взять свою одежду. И тогда девочка встаёт рядом со стулом, держа свою и сумочку женщины за ремни. Девочка дожидается в таком положении, пока женщина не оденется и не вернётся к столику, и только потом девочка спокойно идёт за своей одеждой. У девочки и женщины одинаковые глаза, но не так велика разница в возрасте, что бы принять их за мать и дочь. Наверное, это её сестра, уехавшая из деревни несколько лет назад. Наверняка женщина работает кассиром или продавцом-консультантом, а может быть мастером в швейной мастерской. Я хожу подшивать брюки, которые мне безнадёжно длинны, поскольку мой рост 160 см от пола. В той мастерской работает женщина, похожая своим поведением на сестру девочки. Поэтому я предполагаю и вариант швеи. Но, скорее всего, конечно, продавец. А девочка либо в гости к сестре приехала, либо учиться. И вот она видит эти все кафе, напитки. И всё кажется таким дорогим, таким удивительным, и она, девочка, такая растерявшаяся, неуклюжая, придающая всему значение большее, чем оно того стоит. Через год посещения подобных заведений, она даже нулей в счёте не заметит. Да и на коктейль не обратит внимания. И пудреницу купит себе получше.
Всё такое относительное. Всё зависит от того, какими глазами ты на это смотришь. Больше ничего не имеет значения. Ты приготовился удивляться, значит, будешь удивлён, настроен на смущение, будешь чувствовать дрожь в коленях от неловкости, безразличен – не заметишь, что ты съел за ланчем.
Это сейчас я допиваю полюбившийся когда-то глинтвейн, и, мне совсем всё равно, что мимо пронесли бокал с чем-то очень красиво выдуманным. И всё происходящее с этими людьми мне знакомо. И все они здесь, в торговом центре, который вовсе не для них был построен, не для таких вот чистых эмоций, разных мыслей, переживаний. Центр такой же искренний и благостный, как реклама тампонов по телевизору, убедительно повествующая о том, как заботится производитель тампонов о женщине. Только женщина должна иметь средства, что бы принять такую заботу, безусловно облегчающую её, женскую, долю.
Люди удивительны. Они могут искренне переживать в эпицентре иллюзий, придуманных даже не ими, а кем-то за них. Удивительное сочетание искусственного, фальшивого и искреннего, личного. И так этим искренним и личным легко манипулировать, выстраивать это личное.
Вот за что я люблю Торговые центры - словно черт заманил в ад своими брюликами, а ты такой счастливый ходишь среди всего этого, что душа младенцем радуется. Слава тебе, диктатор счастья! Неисчерпаемы изыски твои, они есть освобождение разума от тяжести мыслей, от бренности истинных переживаний!
Всё, конечно, гораздо проще. Обычный круговорот денег в природе. Где деньги, там и потребности. Но сегодня мне до одури нравится придавать всему тайный смысл. Скучно сидеть в обычном Торговом центре, в обычном кафе, с обычным глинтвейном. Вот и наковыряла прямо из себя, из своей маленькой такой жизни всего понемногу. И впрямь, всё существует, пока есть я. А раз есть я, тогда дело остаётся за малым – смотреть, чувствовать, переживать и воспроизводить в реальность. Разумеется, в субъективную реальность, поскольку иной не предусмотрено.

Я антрекот, ты антрекот, мы антрекоты – ты и я
Вот анекдот так анекдот, ирония житья-бытья
Я в смольный смех, ты в смольный смех – чернее смол
Из всех утех мы выбрали одну из самых сказочных гондол
И я плыву, и ты плывёшь, плывём вдвоём – как дирижабли
На дирижаблевом плаву мы где-то что-то пережали:
И я в дыму, и ты в дыму, мы оба злобный печкожар
И в этом огненном бреду в друг друга запускаем пар
И я зачем и ты зачем, кому из нас быть задувалом
Ведь так легко и без проблем гондолу расчленить пожаром
Я антрекот, ты антрекот, что антрекоты мы – забыли
На рёбрах мясом в чей-то рот. Но в разный рот мы угодили.

За окноммм..ммммм...смотрела сегодня в окно, пока ждала разговора, а за окном два маленьких пруда - в одном черные лебеди плавают, в другом белые. И такие листья на них падают, мёртвые.
Какая осень...

Я вот на диване лежу, в больших-пребольших брюках, босая, и чувствую, как болит голова.
И я кофту сегодня купила. Легкую. Но под платье подходит. Оказывается, в магазине "М..." продавец, помогающий тебе с одеждой, провожая тебя в примерочную, суёт в руку талончик, похожий на штрих-код, и просит отдать его на кассе, если что-нибудь подойдёт. Мне подошло. Но когда я из примерочной отправилась на кассу, ко мне подбежала ещё одна девушка-продавец-консультант, и просила отдать её талончик. Я сказала, что у меня уже есть один и пошла дальше. Через несколько шагов ко мне подбежала ещё одна девушка. Но я не предала своего честно отработавшего продавца, милую брюнетку с зелёными глазами. Вот ведь, каждый не упускает шанс "набрать баллы".
А ещё я стояла в метро на перроне и писала смс парню, который в этом месяце женится на своей беременной подружке-стерве, но не упускает возможности заглянуть на сторону, например, написать мне кокетливое сообщение. Я, увлеченная написанием ехидного ответа, не сразу заметила, что на меня кричит какая-то тётя БОМЖ. Она - маленькая, грязная, вонючая, сумасшедшая женщина с маленькими безжизненными глазёнками, одетая в рваный камуфляж и военную кепку обзывала меня последними словами. Подумав, что сейчас она может спихнуть меня на рельсы, я отошла к стеночке, и сказала ей, что бы она шла отсюда. Она удивилась и стала звать милицию. Убирайся отсюда, сказала я. Сама убирайся, ответила она. Зови милицию, предложила ей я. Сама зови, ответила она. Больше я не смогла смотреть на неё, и продолжила писать сообщение. Она, буркнув что-то, пошла дальше, нападая на пассажиров. Прекрасная вещь - метро.
Кстати, вот две забавные истории о метро, рассказанные мне сегодня на работе.
Одна бабуля зашла в вагон, в котором сидел мой коллега, поставила свои сумки, как полагается на проходе и присела на мягкое сиденье. На следующей станции зашли два молодца, и с воплем "бомба" выкинули бабусины сумки в закрывающиеся двери.
Другой мой коллега видел, как однажды к поезду бежал мужчина. Дело было зимой, и на мужчине были надеты какие-то хорошие перчатки с мехом. Двери поезда стали закрываться и добрый человек, находившийся в поезде, придержала двери ногой и протянул бежавшему мужчине свои руки. Давай руки, сказал добрый человек. Бежавший послушно, видимо с благодарностью в глазах протянул свои руки, укутанные в хорошие меховые перчатки. Добрый человек, не торопясь, стянул с доверчиво протянутых рук перчатки, двери закрылись, и поезд остался. Мужчина так и остался стоять на перроне, протягивая руки.
Неплохо, да?
Сегодня, после четырёхчасовых попыток проснуться, мы, переключая каналы, застали отрывок фразы президента всея Руси. Она звучала так: "Минфин, вы меня поняли?" - и взгляд такой из-под лобья. Разозлил Минфин президента, видимо. Но благодаря плохому поведению Минфина, который вынудил президента сказать эту фразу, мы проснулись, посмеявшись до слёз.
Только что придумали новую поговорку. "Отсутствие аппетита - первый признак гепатита, простатита и гастрита."
Наконец напишу мамино послание с жарких морей. Послание это я прочла сегодня утром слипающимся одним глазом - тем, который смог открыться. Итак, мой глубоко спящий мозг, одурманенный сновидениями, и ни в какую не желающий просыпаться, в самый тяжелый, даже невозможный для подъема момент прочитал следующее:
"доча посылаю вам много солнца и теплого моря мы купаемся загораем счастливого дня свет сделали таня приехала целую"
Мозг растрогался, и рассмеялся. Ибо трогательно и смешно ему было. И ощущение какой-то циничности не покидало мой мозг: Для него не было никакого счастливого дня в момент, когда надо вставать в такую рань, а встать невозможно. Но мама, конечно, не знала этого, и её искренние радость и пожелания, в которых чувствовалась вся мамина любовь, всё же очень были приятны мозгу и сердцу, и даже грели, как солнце, и ласкали, как море. "Спокойной ночи, мамуль, приятных тебе снов", написала спустя 13 часов ей доча, лежавшая на диване в больших-пребольших брюках.

Здравствуй, Николя.
Давно мы не писали друг другу писем. Так давно, что это стало уже неважным. Я не уверена, что ты получишь и это письмо, что, впрочем, тоже  не имеет значения.