В городе, в моём городе, есть торговый центр. Один из множества ему подобных. Он такой большой и красивый, что на его площади можно было бы разместить тысячи бездомных людей, а его прекрасами обеспечить жизни сотни детдомов, или, например, потратить эти средства на больных раком. Но я об этом, конечно, не думаю, когда прихожу сюда тратить свои деньги на субъективно красивые вещи. Не думаю и сейчас, когда пью глинтвейн в одном из уютных кафе этого самого центра. Я вовсе не готова расставаться с частью красивых побрякушек, иллюзорно украшающих мою жизнь и поднимающих самооценку, будь то платье из шёлка или бокал коктейля в кафе. И уж тем более я не стала бы подписываться под прошением о сносе центра ради абстрактных несчастных людей, хотя, если не погружаться в глубины размышлений, пир во время чумы мне не по вкусу. Тем не менее, я не гнушаюсь принять в нём хоть какое-то незначительное участие. Я далека от идеала, но успокаиваю себя тем, что от одной маленькой меня мир не приблизится к совершенству. Даже если бы у маленькой меня были большие миллионы, я не уверена, что пополнила бы ряды граждан, занимающихся благотворительностью. Отчасти потому, что не вижу в этом смысла, а не вижу я смысла, потому что не болею душой, как бы пафосно не звучала эта фраза, услышанная мной не раз в старых советских фильмах. А может быть, потому что у меня нет этих больших миллионов, и каждый рубль из этих больших миллионов сейчас для меня весит как чугунный мост. А может быть, я жадна от рождения. Или черства.
Но достаточно о моей маленькой капле несовершенства в большом океане несовершенства мира, лучше я расскажу о дорогом сердцу и не только ему торговом центре.
Здесь есть всё, что нужно современному человеку: забавные шмотки для одурманенных гормонами подростков, деловые костюмы для серьёзных мадамов и джентльменов, удобный кэжуал для тех, кто не любит шаблонов, дорогие лифчики, средне дорогие лифчики, трусы – от стрингов до кальсонов, туфли ценой в трёхлетнюю зарплату учителя, есть туфли и в месячную зарплату учителя; здесь можно приобрести и подарки для разных, но не самых высоких классов – для элитного товарища, конечно, подарки следует приобретать в других магазинах; в центре можно посмотреть кино, если у тебя есть не меньше половины тысячи; после покупок можно покушать, выбрав заведение, соответствующее твоему опустевшему послешоппинговому карману - от фаст-фуда до весьма неплохой кухни; можно покататься на коньках, поиграть в билиард; в любой момент можно присесть на скамеечку под искусственной, но приятной сакурой; и, наконец, если среди потока фальшивых потребностей в тебе таки возникнет естественная нужда, данная всякой живой твари природой, следует ей обрадоваться и воспользоваться заботливо предусмотренным туалетом.
Одним словом, очень удобно, когда в красивом и тёплом месте собрано всё необходимое для той твоей части души, что пропитана рекламой и надиктована бесполезными тенденциями изменчивой моды, ссучившихся, как последняя продажная шлюха. Но нет, я не осуждаю их, я влюблена в них искренне и безнадёжно.
Сегодня я пришла в центр не ради шоппинга. Я скромно сижу за круглым деревянным столиком в одном из кафе и согреваюсь глинтвейном. Конечно, я не могу просто сидеть и пить горячее пойло с корицей. Я рассматриваю сидящих за соседними столиками людей и придумываю их жизнь, придумываю так, что бы самой верить в то, что их дело обстоит именно так, и никак иначе.
За самым дальним от меня столиком сидит симпатичная девушка, постройки бизнес-леди. У неё короткие черные волосы, строгий сдержанный макияж, аккуратные черты лица, и красный свитер, обрамлённый черным шарфом. Всё это ей к лицу. Девушка говорит по телефону, и, благодаря четкости жестикуляции её рта, я понимаю, что она говорит. «Подождите, я запишу, - она достаёт черный ежедневник, долго листает его, останавливается на нужной странице и достаёт ручку, - Говорите… » - записав что-то, она, натянуто улыбаясь, вежливо прощается. Она непременно юрист, а точнее, судя по её моложавости, помощник адвоката. Да, именно. Она дочь обеспеченных родителей, но не бездарь, а надёжный для родителей плод, тщеславный, и нарцистичный. Она живёт с родителями и ездит на маленькой дамской машинке, следит за её чистотой, и не курит в её салоне, что бы внутренняя обивка любимого авто не пожелтела. Мужчин она выбирает солидных, да и они её тоже выбирают. Но личная жизнь пока не сложилась, слишком взгляд грустный, одиноко охватывающий поле зрения. Хорошая девушка, удачная. Даже никакой драмы добавлять не хочется.
Слева от неё, за столиком рядом с барной стойкой, сидит грузин, молодой и привлекательный. Он привлекателен не столько своей красотой, сколько своей аккуратностью и воспитанностью манер. Мне нравятся мужчины, следящие за собой больше, чем просто красивые мужчины. Красота меня не возбуждает. Качество первых говорит об уме, а внешность вторых лишь об удачно сложившихся генах. Красивые и воспитанные мужчины меня пугают, как идеально убранная квартира, в которой я боюсь что-нибудь уронить. Мужчин некрасивых и невоспитанных я иногда нахожу забавными. Я ничего не придумываю про привлекательного грузинского мужчину, а просто размышляю над своими представлениях о сильным полом, и перевожу взгляд на другой столик, за которым сидят два разнополых представителя человеческого рода. Оба средних лет. Оба безвкусно, по-савковски, одеты. На её голое, как полагается, химия. Но лёгкая, не агрессивная. В их разговоре часто застревают паузы, и собеседники не знают, к какой точке пристроить взгляд. Потом кто-нибудь бросает фразу, я почти уверена, что фраза из синоптического разряда, и другой ответно говорит несколько предложений, с обнадёженным позитивом напрягаясь всем своим телом. Да у них же свидание! Первое, нащупывающее, нервное, после долгой закрученности в делах, в проблемах. Тяжело так, взять и придти на свидание, когда тебе уже 45, когда столько всего, что… Господи, лучше б и не вспоминать, придти на свидание вместе со всеми своими привычками, с негибкостью уже для перемен, со своими забетонированными уже взглядами и маловероятной возможностью их свернуть к чёртовой матери. Я помню некоторые свои такие свидания. Хоть я и гибкая до одури, и хлебом меня не корми, но дай что-нибудь поменять, но я помню всю эту неловкость, когда ты совершенно не знаешь, что делать с сидящим рядом человеком. Как противны все эти дурацкие вопросы о музыке, которую я предпочитаю, о фильмах, о хобби, которое мне нужно выдумать на ходу, что бы не упасть в грязь лицом – во времена моих свиданий без хобби, то есть увлечений, ты не мог жить. Ну, как ты можешь жить без хобби, что ты тогда вообще делаешь в свободное время? Если собрать в голове все рассказы о хобби, то моё поколение в основном… читало книги, слушало музыку, играло на гитаре, собирало монетки, реже каталось на коньках, ещё реже занималось спортом. А уж если мне попадался такой представитель моего поколения, который, например, катался на сноуборде, или играл в какой-нибудь группе, то мой мозг, прознав об этом, лопался в потугах придумать себе достойное хобби. Как-то я распереживалась, почему у меня нет хобби. И чем я, вправду, занимаюсь? Раньше хоть театром занималась, и пианинном мучилась, и песни в хор ходила петь. А сейчас? Тогда я не думала, что я занимаюсь тем, что ночами, без света писала стихи, что бы родители не увидели, или вместо домашнего задания сочиняла всякие рассказы. Я вообще стеснялась это кому-то говорить, не то, что бы озвучить это как хобби.
Ещё на таких неловких свиданиях возникают паузы. И ты судорожно думаешь, что бы такое спросить, непременно нужно что-то спросить, проявить участие. И спрашиваешь. А какое у тебя хобби? А потом про себя: вот дура, сдалось мне его хобби, сейчас про своё придётся наврать. Смешные это были свидания, пустые, как пузырь, да и в том хоть красивые разноцветные переливания. Это сейчас я такая вся безразличная к свиданиям, от того и лёгкость их времяпрепровождения. Сидишь себе, болтаешь, смеёшься, или скучаешь – в любом случае, не скрываешь своего состояния.
Пока я вспоминала свои свидания, не заметила, как старательно воркующие голубки ушли.
И я увидела девочку, лет пятнадцати, в красном свитере, вязаном косичками. Девочка сидела с женщиной за столиком передо мной. Скромный взгляд такой, боящийся моргнуть. Волосы собраны в хвостик, завязанный синей махровой резинкой с бахромой. Перед девочкой стоял пустой бокал, в котором когда-то был необыкновенно вкусный коктейль со взбитыми сливками и неестественно красной вишенкой. Сейчас девочка допивала свой кофе и, не отрываясь, следила за женщиной, непринуждённо роющейся в своей сумочке. Готова поспорить, девочка впервые в таком большом красивом месте, как этот центр, впервые в таком кафе, которое, конечно же, ей кажется очень красивым, таким красивым, что она чувствует себя недостойной в нём находиться. Она безмерно благодарна женщине, которая привела её сюда, которая заказала ей этот красивый напиток, которая отвалит за него… ну столько отвалит денег, что ей, девочке, станет стыдно за то, что она выпила его. И девочка смотрит, как женщина поворачивает голову, поднимает правую руку, и показывает в воздухе этой рукой официантке будто она что-то пишет. Потом девочка смотрит, как женщина достаёт очень красивую пудреницу, прямоугольной формы, открывает её, достанет жидкую помаду для губ, и, гладя в зеркало пудреницы, красит губы. Девочка не знает, что эта пудра одной из самых дешевых марок, что губка для пудры уже испачкалась и потрепалась, и пудры осталось всего на неделю, если ей пользоваться экономно. Девочка вообще не знает, что лучше не смотреть в общественных местах в зеркало пудреницы, что гораздо практичнее и хитрее, ладно, приличнее, смотреть в дамское карманное зеркальце. Теперь я знала всё про пудреницу женщины, поскольку та сидела спиной ко мне, и я даже видела лейбл на внутреннем кармане её сумки. Официантка приносит счет, и женщина достаёт смятую купюру весом в тысячу рублей. Девочка испуганно, но с восхищением смотрит на женщину, потом очень напрягается, когда официантка уносит кожаную книжку с деньгами. Наверное, она боится, что не принесут сдачу. Она смотрит в сторону, куда ушла официантка, пока та, не принесёт книжку обратно. Женщина делает три шага к вешалке, что вынуждает девочку недоумевать, как она, девочка, тоже может взять свою одежду. И тогда девочка встаёт рядом со стулом, держа свою и сумочку женщины за ремни. Девочка дожидается в таком положении, пока женщина не оденется и не вернётся к столику, и только потом девочка спокойно идёт за своей одеждой. У девочки и женщины одинаковые глаза, но не так велика разница в возрасте, что бы принять их за мать и дочь. Наверное, это её сестра, уехавшая из деревни несколько лет назад. Наверняка женщина работает кассиром или продавцом-консультантом, а может быть мастером в швейной мастерской. Я хожу подшивать брюки, которые мне безнадёжно длинны, поскольку мой рост 160 см от пола. В той мастерской работает женщина, похожая своим поведением на сестру девочки. Поэтому я предполагаю и вариант швеи. Но, скорее всего, конечно, продавец. А девочка либо в гости к сестре приехала, либо учиться. И вот она видит эти все кафе, напитки. И всё кажется таким дорогим, таким удивительным, и она, девочка, такая растерявшаяся, неуклюжая, придающая всему значение большее, чем оно того стоит. Через год посещения подобных заведений, она даже нулей в счёте не заметит. Да и на коктейль не обратит внимания. И пудреницу купит себе получше.
Всё такое относительное. Всё зависит от того, какими глазами ты на это смотришь. Больше ничего не имеет значения. Ты приготовился удивляться, значит, будешь удивлён, настроен на смущение, будешь чувствовать дрожь в коленях от неловкости, безразличен – не заметишь, что ты съел за ланчем.
Это сейчас я допиваю полюбившийся когда-то глинтвейн, и, мне совсем всё равно, что мимо пронесли бокал с чем-то очень красиво выдуманным. И всё происходящее с этими людьми мне знакомо. И все они здесь, в торговом центре, который вовсе не для них был построен, не для таких вот чистых эмоций, разных мыслей, переживаний. Центр такой же искренний и благостный, как реклама тампонов по телевизору, убедительно повествующая о том, как заботится производитель тампонов о женщине. Только женщина должна иметь средства, что бы принять такую заботу, безусловно облегчающую её, женскую, долю.
Люди удивительны. Они могут искренне переживать в эпицентре иллюзий, придуманных даже не ими, а кем-то за них. Удивительное сочетание искусственного, фальшивого и искреннего, личного. И так этим искренним и личным легко манипулировать, выстраивать это личное.
Вот за что я люблю Торговые центры - словно черт заманил в ад своими брюликами, а ты такой счастливый ходишь среди всего этого, что душа младенцем радуется. Слава тебе, диктатор счастья! Неисчерпаемы изыски твои, они есть освобождение разума от тяжести мыслей, от бренности истинных переживаний!
Всё, конечно, гораздо проще. Обычный круговорот денег в природе. Где деньги, там и потребности. Но сегодня мне до одури нравится придавать всему тайный смысл. Скучно сидеть в обычном Торговом центре, в обычном кафе, с обычным глинтвейном. Вот и наковыряла прямо из себя, из своей маленькой такой жизни всего понемногу. И впрямь, всё существует, пока есть я. А раз есть я, тогда дело остаётся за малым – смотреть, чувствовать, переживать и воспроизводить в реальность. Разумеется, в субъективную реальность, поскольку иной не предусмотрено.